лгбт-пропаганда
←

распространить:
тг, тв, фб, вк

Не смейте!

Плюс Голос • 29 декабря 2025

Истории матерей, которые вступились за своих квир-детей и смогли их защитить. Подготовлено совместно с Международным движением русскоговорящих родителей ЛГБТ-людей «Плюс Голос».

 

«Если хочет, она сильно любит её»

У меня не было страха или стыда по поводу гендерной идентичности ребенка. Мы с дочерью всегда могли спокойно говорить об этом.

Возможно, трудно поверить, но я больше переживала, когда дочери выписали очки в три года. Я должна была привыкнуть, что она будет носить очки. Беспокоилась, как она придёт в детский сад в очках? Как она будет в очках на физкультуре?..

По поводу гендерной идентичности, я запомнила три касания этой темы.

Когда дочери было пять лет, мы разговаривали, что такое любовь. Она мне сказала: «Это когда мальчик любит девочку, а девочка — мальчика. Или когда мальчик любит мальчика. Или девочка — девочку… Если хочет, она сильно любит её».

В другой раз мы возвращались домой и ждали трамвай. Дочери было семь. И там, на трамвайной остановке, она спросила меня: «Мама, ты знаешь, кто такая лесбиянка?» Я подтвердила, что знаю. Она спросила: «А что если я — лесбиянка?»

В девять лет она спросила меня, нормально ли, если ей совсем-совсем не нравятся мальчики. Тогда я выбрала пошутить: «Кому же нравятся девятилетние мальчики? Они все время кричат, грубо ругаются, носятся как сумасшедшие…»

С одиннадцати моя дочь стала специально интересоваться квир-темами, а с двенадцати уже открыто говорила о себе, что она — лесбиянка.

Сейчас ей четырнадцать. Я вижу, что она любит это в себе… Как разные люди любят в себе какие-то проявления таланта или, например, профессиональные компетенции… Как любят то, что является важной частью личности, самой жизни.

И я тоже люблю это в ней. И то, как она растет, взрослеет.

…Однажды я решила надеть браслет с ЛГБТК+ символикой и выйти с ним в город. И тогда впервые уловила странное ощущение небезопасности.

Я специально отметила себя знаком принадлежности к ЛГБТК+ сообществу, но понимала, что квир-люди заметны по тому, как они выглядят или ведут себя. Тогда я впервые поняла, что каждый квир-человек постоянно, в фоновом режиме чувствует свою уязвимость, живёт ли он открыто или скрывает идентичность.

Мне было некомфортно, когда взгляд незнакомца останавливался на моем браслете. Что он сейчас думает обо мне? Что скажет или сделает в следующую минуту? Я не могла оценить реакцию других людей, и от этого были тревога и напряжение.

Но я научилась это выдерживать.

Не знаю, готова ли я встретиться с открытой агрессией. Такого у нас не было. Но чувствую, что после этого опыта уязвимости больше понимаю про защиту.

Даша | к началу

«Соседка больше не фыркала!»

Мы с дочерью-лесбиянкой живем в соседних домах в одном микрорайоне. Это идеальное решение: она уже взрослая, но мы хотим оставаться рядом.

Моя дочь — спортсменка. Она не профессионалка, но очень серьезно занимается спортом. Её спорт называется триатлон: заплыв, велогонка и марафонский забег. Она уже участвовала в соревнованиях в разных городах и странах.

Каждый день моя дочь тренируется после учёбы или работы, чтобы всегда быть в форме. Мы живём в районе с современной застройкой, около лесопарка. Здесь есть все условия для тренировок: велосипедные и беговые дорожки, спортивные площадки, велопарковки. Рядом с жилым комплексом открылся бассейн.

Кажется, здесь выбирают квартиру люди, которые не могут жить без спорта. (Даже я купила себе палки для «скандинавской ходьбы»!) Мне интересно наблюдать за соседями. Например, я знаю мужчину, который этой зимой катался на лыжах с грудным младенцем в слинге и вместе с собакой, ретривером…

Но у дочери есть одна неприятная соседка пенсионного возраста. Очень неприятная! Она все время жалуется на жизнь и осуждает других людей. Это проявляется в язвительных комментариях и даже злой критике.

Эта соседка, в очередной раз увидев мою дочь в спортивном костюме, бросила ей вслед: «Женщина должна быть женщиной!» Конечно, спортивный костюм был только поводом. Скорее всего, соседка видела, что у моей дочери ночует её подруга, но сказать об этом напрямую не решалась, только фыркала.

Хотя дочь и не чувствовала настоящей угрозы от соседки, я подумала, почему моя девочка должна мириться с этим фырканьем?!

Однажды я столкнулась с соседкой на лестничной площадке и пригласила ее прогуляться. На улице я стала рассказывать ей… про триатлон.

Я говорила, что моя дочь мечтает участвовать в знаменитом чемпионате IRONMAN, пройдя отбор как спортсменка-любительница. По условиям мероприятия, спортсмены должны преодолеть три этапа дистанции: заплыв, велогонка, забег, причем на каждый этап время ограничено. Весь маршрут нужно успеть пройти за 17 часов без перерывов, то есть стартовать в 7 утра и закончить до полуночи…

Я продолжала двигаться к цели своего разговора и рассказывала соседке, что перед стартом каждый человек получает карту местности и листовку: «Проплыви столько-то миль (не помню точно)! Проедь на велосипеде столько-то! Пробеги! Хвастайся этим всю оставшуюся жизнь!» Тот, кто способен добраться до финиша в этот день, может считать себя «Железным человеком», или IRONMAN.

Когда я поняла, что произвела впечатление на соседку, я перешла в наступление. Я по-прежнему говорила о триатлоне, но с выразительными паузами:

«Изначально в марафоне участвовали как мужчины, так и женщины, — на равных… Потом из-за большого количества участников (нагрузка на инфраструктуру, экологию и прочее) мужские и женские гонки разделили. Но никто из организаторов не скажет: „Женщина должна быть женщиной!“… Потому что возможность стать „Железным человеком“ зависит только от физической подготовки. И от характера! Надо любить жизнь и верить, что твои возможности безграничны…»

Сейчас моя дочь живет вместе со своей подругой в гражданском браке. Они наклеили на дверь квартиры, ее внешнюю сторону, наклейки-значки с названиями тех триатлонных гонок, в которых дочь уже участвовала.
Я не знаю, что произошло с соседкой. Но больше она не фыркала!

Ольга | к началу

«Может быть, это было слово “сволочь”»

Моему ребенку было семь лет. Я жила в однополых отношениях с женщиной. Это были хорошие, важные отношения, моя первая попытка построить такую семью. Моя партнерка очень любила моего сына, а он любил ее. У них были разные занятия, которые связывали только их двоих. Они с сыном много смеялись, дурачились, выдумывали что-то вместе. А я была «серьезной мамой»…

Когда сын пошёл в школу, мы посоветовали ему не говорить, что у него две мамы. Но для социализации всё равно была нужна какая-то история. Тогда пусть для окружающих мы будем мама и крестная мама. Сын так и говорил.

Школа была с углубленным изучением английского и считалась лучшей в нашем районе. Но была явно ксенофобной. При зачислении нас предупредили, что здесь строго следят за составом учеников по этнической и расовой принадлежности — чтобы не дай бог никто не просочился из стран Азии или Кавказа.

Спустя месяца три после начала учебного года классная руководительница поймала меня в дверях и сказала: «Знаете, ваш сын не любит эту вашу (она назвала мою партнерку по имени). Если вы думаете, что у вас счастливая семья, то вы очень ошибаетесь! Эта женщина ему не подходит, так вообще не должно быть!» Эти слова застали меня врасплох. Я ответила как-то неловко, скомканно, что её как учительницу это вообще не должно интересовать…

Многое из того, что происходило в школе, я узнавала после самого события, из воспоминаний моего сына. Его унижали и даже били одноклассники, называли «пидорасом», а учительница не только не защищала, но и подначивала на проявления агрессии. Позволяла себе злобные замечания по отношению к нему…

Был случай, когда мой ребенок написал на полях в тетради какое-то обидное слово про учительницу. Я сейчас не могу вспомнить, какое. Может быть, это было слово «сволочь»… Когда это обнаружилось в классе, моего сына избили группой.

Дальше случилось очень тяжёлое событие для нашей семьи.

Моя партнёрка обычно следила за тем, чтобы у сына была чистая форма и опрятный внешний вид. Однажды утром она собирала ребёнка в школу и расстроилась, обнаружив беспорядок в его портфеле. Я не видела, что именно произошло в то утро, но, когда ребёнок пришел в школу, у него была царапина на щеке. Учительница спросила: «Кто это сделал?». Сын назвал имя моей партнерки.

В школе только и ждали «подходящего случая».

Как выяснилось, моего сына отвели в медкабинет, где раздели и осмотрели, затем к завучу начальной школы, директорке. История с царапиной обрастала всё новыми подробностями, потому что сын был как будто рад, что на него наконец обратили внимание. Сначала он говорил, что его «засунули головой в портфель», а в конце дня всё выглядело так, что дома его били на глазах у безучастной матери.

Вечером мне позвонила директорка и вызвала на собрание, где будут рассматривать «факт жестокого обращения с ребенком». Это было судилище! Я чувствовала, что без меня уже всё решили и я не могу ни на что повлиять. На меня кричали: «У вас ненормальная семья! Ребенок страдает!» — и пригрозили обратиться в органы опеки. Я защищалась как могла: в школе представили событие со слов маленького ребенка, они не имели права проводить медицинский осмотр без моего согласия.

Когда закончился учебный год, я нашла для сына другую школу. Но он провалил собеседование при поступлении. Как оказалось, он игнорировал вопросы психолога и учительницы — в надежде, что тогда ему совсем не придётся ходить в школу. У сына была хорошая подготовка к школе: он умел читать, писать, считать, даже учился музыке. Но на комиссии мне сказали, что у него отставание в развитии, что он, скорее всего, олигофрен, — и мой ребёнок не был принят.

Тогда, как это ни ужасно, нам пришлось вернуться в прежнюю школу…

Через пару недель мой ребёнок признался мне, что каждое утро он идёт в школу и пережидает время уроков во дворе, а потом возвращается домой. И вот тут я действительно смогла его защитить. Я сказала своему сыну: «Ты можешь не ходить в школу и остаться дома». Сын, кажется, почувствовал большое облегчение. А для меня невероятной болью было думать: вот он сидит на качелях напротив школы несколько часов подряд, а учительница, которая должна о нём заботиться в учебное время, даже не обращает внимания, что его нет в классе. Не спрашивает, где он. При этом, возможно, она видит его из школьного окна…

Именно тогда я приняла решение уехать из России.

Когда я зашла в школу, чтобы забрать документы сына и вернуть учебники, учительница мне холодно кивнула. Я дала ей понять, что не нуждаюсь в объяснениях, положила учебники к ней на стол, развернулась и вышла. В этот момент я чувствовала ненависть к ней и её детям. Я знала, что она — многодетная мать.

После такого опыта мой сын наблюдался у психолога с диагнозом «депрессия». То, чем я заплатила за эту историю, — это жить с чёрным пятном внутри. Есть на свете человек, который был жесток с моим ребенком, и я не могу ей этого простить.

Мы уехали из России в 2013 году, когда был принят закон «О запрете ЛГБТ-пропаганды среди несовершеннолетних».

Мария | к началу

«Значит, у нас будет такая семья»

Мне 76 лет, я живу в России, у меня два сына. Старший женат почти 30 лет, у него есть взрослый сын, мой внук. А у младшего сына есть любимый человек, наш Саша. В январе следующего года исполнится 9 лет, как они вместе.

После каминг-аута сына было тяжело. Честно говоря, сначала мир просто рухнул: у меня появились тревога и страх за его безопасность в нашем обществе, где «нормальными» считаются только гетеросексуальные отношения. А ещё я очень боялась гомофобной реакции моего мужа. Но мои опасения были напрасны. Муж сказал: «Ты только не переживай! Значит, у нас будет такая семья…»

Сейчас о Саше знают наши многочисленные родственники и друзья. За всё это время мне ни разу не пришлось встать на защиту своего сына, просто не было случая проявления гомофобии по отношению к нему. Правда, была одна ситуация в семье, которая со стороны могла бы показаться потенциально острой.
У меня муж — кореец (к сожалению, в мае прошлого года его не стало). Корейская семья строится на конфуцианской философии, которая веками определяла общественный уклад Кореи. Философия предписывает беспрекословное уважение и подчинение старшим. Для корейца интересы семьи всегда стоят выше личных интересов. Это проявляется во всём: от выбора профессии до решения о браке. Неподобающее поведение члена семьи становится позором для всего рода, поэтому корейцы стремятся поддерживать безупречный внешний образ семьи.

Мы празднуем День памяти усопших предков, который называется Хансик. Это происходит в начале апреля, на 105-й день после зимнего солнцестояния. С раннего утра семьи отправляются на место похорон родственников и проводят ритуалы поминовения и почитания предков. Существует очерёдность совершения обряда, начиная с самого старшего поколения. После этого все пришедшие приступают к традиционной трапезе, которая символизирует воссоединение семьи.

Если дети в семье, независимо от возраста, не замужем или не женаты, то они стоят вместе с родителями. Несколько лет назад мой сын решил встать от нас с мужем отдельно, вдвоем с Сашей. Когда кто-то из присутствующих спросил, почему они встали вместе, сестра моего мужа тут же ответила: «Потому что у них семья, и они не виноваты, что такие браки в нашей стране не признаются». На этом все вопросы закончились. Мы с мужем даже не успели заступиться за сына и Сашу.

С тех пор мои ребята совершают обряд в Хансик как самостоятельная семья. У них обоих осталось впечатление от того дня, что всё случилось так, как и должно было быть. Наверное, в день каминг-аута перед родителями мой сын волновался больше. Но и тогда он говорил: «У меня есть уверенность, что вы меня любите».

Татьяна | к началу

«Я чувствовала себя последней женой Синей Бороды»

Однажды ты осознаёшь себя человеком, чьи потребности, желания и мечты игнорируются и обесцениваются, — и тебя накрывает страх…

Много лет назад я выбралась из ситуации домашнего насилия, развелась и одна воспитываю двоих сыновей, теперь подростков.

В России нет правового механизма по защите женщин от домашнего насилия. В основном это дела частного обвинения, когда женщина должна сама собирать доказательства виновности агрессора. Юристы часто советуют оценить опасность и попробовать «договориться» — если женщине нужна именно свобода.
Тогда я чувствовала себя последней женой Синей Бороды, которая, чтобы спастись, должна была действовать осторожно и изобретательно.

Я закрыла глаза на выплату алиментов, переехала в квартиру, равноценную той, что у меня была до брака — крошечную для троих. И выстроила свою жизнь так, чтобы успевать работать и растить детей: создала стартап в музейной педагогике и начала вести авторскую колонку о детских книгах и чтении с детьми.

На таких условиях я получила развод (при наличии детей это происходит с участием суда), а все негативные эмоции выплескивала на занятиях фламенко в женской группе. Ух, как здорово было стучать каблуками с гвоздиками!

Ситуация резко ухудшилась после вторжения России в Украину.

У меня дед — украинец, он воспитывал меня в раннем детстве и был мне ближе, чем родители. Дед родился в селе Приволье, которое теперь — голая земля, изучал французский в Харьковском университете, воевал с фашистами и получил ранение, женился на ленинградке, пережившей блокаду, — моей бабушке…

В том же 2022 году обнаружилось ещё одно обстоятельство: мой старший сын осознал себя как квир-человек. Затем мы с ужасом наблюдали, как война с Украиной превратилась в войну с «коллективным Западом» за «традиционные ценности», а новая волна репрессий в России привела к настоящей травле ЛГБТК+ людей.

Я стала активисткой, помогая украинским подросткам и квир-несовершеннолетним. И снова пошла на фламенко — чтобы постучать каблуками с гвоздиками!

А бывший муж тем временем поддержал войну и репрессии… и оказался гомофобом. Так я поняла, что насилие в семье напрямую связано с «большой политикой», и почувствовала себя в ловушке: что ты можешь, когда за спиной у агрессора стоит власть, а ты сама — то ли «террористка», то ли «экстремистка»?

Я перебирала разные возможности уехать в Европу по работе или учёбе. Но чтобы выписать детей из квартиры, оформить для них визу и получить ВНЖ, их отец должен сделать документы у нотариуса. Вместо этого бывший муж угрожал наложить запрет на выезд сыновей — такой запрет я могла бы оспорить только в суде.

«Равные права родителей в отношении детей» в России делают очень уязвимыми квир-подростков и их матерей — где мои тяжелые туфли с гвоздиками!?

К счастью, несовершеннолетние могут легально пересечь границу с одним из родителей — и мы бежали из России, без необходимых документов.

Синяя Борода продолжает нас преследовать: подал на меня судебный иск в России, а мальчиков объявил в федеральный розыск, теперь угрожает международным. Хотя за время войны у него появились другая жена и маленький сын…

Когда мне трудно, я думаю о самых дорогих людях, которых защитила — тем, что сбежала. О моем деде-украинце, о моих подростках. Младший сын всегда может меня рассмешить, а старший показывает мне, что есть какая-то особая форма взаимодействия с миром — её можно было бы назвать нежностью…

Вера | к началу

«Рядом с тобой мне становится до одури жутко!»

Полтора года назад я перестала общаться с папой.

Мой папа человек… своеобразный. И он всегда был таким. Папа мог быть добрым и милым, а в другую минуту — насмехаться и обесценивать. Меня могли стыдить за что угодно, за любой мой интерес или эмоцию. И я никогда не знала, когда мой милый папа вдруг превратится в «мистера Хайда».

Я научилась скрывать от папы всё, что мне было важно и ценно, но не прерывала отношений. Отчасти потому, что мне было жаль маму. Все, кто ее знает, считают ее ангелом. Она, конечно, человек, но и правда очень верный, нежный, заботливый, внимательный — ко всем, включая папу.

После вторжения России в Украину мы с моей партнеркой, теперь моей женой, и моими детьми от первого брака эмигрировали в Грузию. С папой тогда были такие разговоры: «Американцы хотят погубить Россию, а Гейропа погибнет от своей распущенности». Но я продолжала поддерживать контакт с ним.

…Полтора года назад моя семья проживала очень уязвимый момент — каминг-аут моего ребенка. Как оказалось, моя старшая детка — транс-девушка. Она была полна надежд, фантазировала по поводу своей будущей жизни и очень радовалась моему принятию. А я в связи с этим остро переживала небезопасность мира.

Это было гораздо больнее, чем когда я сама осознала себя квир-человеком.

Мой папа не был в курсе этих новостей, но почему-то решил делиться со мной своим негодованием по поводу распущенной Европы и кидать мне отвратительные видео, которые, по его мнению, подтверждали его точку зрения (например, видео с сексуализированными детьми или вагинопластикой).

Тогда я написала папе письмо, чтобы поставить точку в моих многолетних танцах вокруг папиного хрупкого эго.

Первое послание было очень эмоциональным: «Рядом с тобой мне становится до одури жутко!» Я писала о том, что мы оба не можем чувствовать себя в безопасности, когда делимся друг с другом чем-то важным: он не принимает мой мир, в которым люди могут быть, кем хотят, а меня пугает его мир, где оправдано насилие. Поэтому я предлагаю нам больше не делиться своими мирами.

На следующий день я написала папе второе письмо, такое же по смыслу, но более мягкое по формулировкам, с выражением сочувствия к нему.

Как отреагировал папа? Он обиделся…

После этого моего решения мои дети получили урок смелости и уважения к себе. Им тоже было некомфортно в общении с дедушкой, но они соглашались и терпели — с моим примером, ради бабушки.
И чувство бессилия перед огромным небезопасным миром наконец отступило. Теперь я точно знаю, что могу принимать, впускать в свой дом только тех людей, которые бережны к моим детям и поддерживают нашу семью.

…Однажды мы с моим транс-ребенком — когда были полны сил и радости — сделали ещё одну попытку созвониться с моим папой. Но он не нашёл ничего более подходящего, чем сказать ребенку: «Приезжай в Россию, вставай на учет в военкомат. Ты вообще гражданин своей страны?»
На этом всё закончилось.

Мы с папой иногда обмениваемся мемами со зверушками. Но это единственное, на что я готова. Я больше не делаю вид, что у нас с ним есть отношения.

Марина | к началу

«А как ещё должен выглядеть человек искусства?!»

У меня дочка и трое сыновей. Один из моих сыновей — необычный человек. Я чувствую какую-то неловкость, когда надо сказать конкретно. Это его дело. Но, получается, он родился мальчиком, а сейчас выглядит как девочка.

Он выбрал себе гендерно нейтральное имя Саша. Но мы в семье обращаемся к нему, как к сыну. Дело в том, что я — грузинка. В грузинском языке нет грамматической категории рода, мне было трудно переключиться на другие местоимения в обращении к сыну на русском языке. Это касается и глагольных окончаний.

Поэтому — с разрешения Саши — это осталось так, как мы все привыкли.

Саша окончил театральную студию, занимается творчеством, он всегда выглядел эффектно. Я даже сама красила ему волосы (у него была стрижка-ирокез оранжевого цвета!). А как ещё должен выглядеть артист, человек искусства?!

Я запомнила несколько случаев, когда у людей были сложности с восприятием Сашиного внешнего вида, а я, как мне кажется, смогла его защитить.

Когда Саше было 15-16 лет, он пришёл домой с серьгой в ухе. Мой старший сын начал его стыдить, а потом отвел к священнику, чтобы тот поговорил с ним, как это неприлично и не по-мужски. Я почувствовала несправедливость и заступилась за Сашу. Я тогда сказала, что в насильственных действиях нет благодати.

Саша был подавленный, поникший, а после моих слов пришел в себя, приободрился — и тут же нацепил обратно свою сережку!

Старший сын принял постриг и стал монахом, служит в горном монастыре в Грузии, и в нём появилась настоящая терпимость и любовь. Я горжусь, что с тех пор между братьями больше не возникало никаких конфликтов…

Однажды Саша заболел, высокая температура держалась несколько дней — и мы вызвали скорую помощь. Приехали пожилая женщина-врач и молодой медбрат. Когда они заполняли документы, врач спросила: «Сколько лет женщине?»

Как Саше было приятно это услышать! Он буквально расцвел! А мы с детьми рассмеялись. Врач смутилась, поправилась: «Какой возраст у девушки?»

Я ответила ей что-то в шутку. Но мысли мои были тогда о том, как важно для Т-человека любое признание его настоящей гендерной идентичности.

Надо сказать, что чувство юмора очень помогает жить! Вовремя пошутить — это тоже поддержка, потому что ты настраиваешь других на доброжелательность, лёгкость.

С медициной был связан ещё один весёлый эпизод у нас с Сашей.

Саша очень любит животных. Приносит в карманах бездомных котят и щенков. Был случай, когда он пристроил щенка сотруднику консульства Швейцарии!

К сожалению, у бездомных животных бывают болезни, которые передаются человеку. Как следствие этой любви к животным у Саши была операция.

Мы — семья, друзья — приходили в больницу навещать Сашу. Охранник на проходной был такой… брутальный мужчина, явно из бывших силовиков. А мы все выглядим необычно — чтобы показать что-то общее с Сашей (например, я тогда носила африканские косички). Мы приходили заранее и ждали приёмных часов, и этот охранник позволял себе грубые комментарии типа: «Цветные пришли!»

Между тем, Саша стал звездой хирургического отделения! Он очаровал своего лечащего врача, медсестёр — все хотели с ним сфотографироваться.

Каково же было мое удивление, когда при выписке Саши из больницы тот самый охранник тоже с ним сфотографировался.

Я восприняла это как личную победу!

Последние два года я как активистка много общаюсь с другими родителями ЛГБТК+ детей. И ловлю себя на мысли, что как будто хвастаюсь Сашей! Кажется, я научилась просто и с достоинством говорить о своем необычном сыне.

…Мне нравится быть матерью. Это очень важный процесс — создание жизни, продолжение себя… Когда мне бывает трудно, я смотрю на своих четверых детей и думаю: «Вот это и есть я!»

Они все разные, потому что я воспитала их свободными людьми. И я уважаю личный выбор и личную жизнь каждого.

Лейла | к началу

«Ого, как ты можешь, мама!»

Моя мама приехала ко мне в Испанию, был месяц прайдов. По дороге из аэропорта они с приятельницей, которая её подвозила, увидели разные флаги. Та женщина возмутилась: «Ну вот посмотри: разве могут быть рядом флаги Испании, Евросоюза, Украины и ЛГБТ!?» На что моя мама ответила, что в её мире эти флаги прекрасно сосуществуют, и ни один из флагов не нужно снимать.

Я услышал в этом большую поддержку для себя. Хмыкнул, подумав: «Ого, как ты можешь, мама!» У меня даже появилось чувство гордости за неё.

Наверное, это особенно ценно, потому что в детстве у нас с мамой были не простые отношения. Дома меня часто наказывали, били, обзывали — «в воспитательных целях». И, хотя мама говорила: «Сынок, ты можешь делиться со мной важным», — в ее реакциях и действиях я чувствовал опасность для себя…

В моей семье любят всё идеальное: как будто ты сделал уборку и рассчитываешь, что этот порядок в комнате останется навсегда. У мамы такая картина мира, а я — ребенок, подросток, просто живой человек (не самый аккуратный) — только всё портил. Например, я рвал одежду, разбивал посуду, не хотел есть за обедом, не умел глотать большие таблетки, получал тройки в школе… Это «несоответствие» идеальному превращалось в удары ремнем, крики «Идиот!» и угрозы отдать меня в детский дом.

Учёба была особой зоной ожиданий и контроля. Я помню, как в начальной школе научился врать маме, уходить от её прямых вопросов, скрывать что-то — для своей безопасности, эмоциональной и физической. А позже из-за угрозы наказания исправлял оценки, договаривался с учителями, «терял» дневники и аттестаты.

Такое поведение матери привело к тому, что я боялся говорить с ней о моей гомосексуальности, хотя вроде бы она поддерживала ЛГБТК+. Например, вставала на защиту Бориса Моисеева и Элтона Джона, если возникало обсуждение на домашних застольях, с восторгом показывала старшему поколению в семье зарубежные клипы с откровенно сексуальными сценами типа «Freeek» Джорджа Майкла, купила мне Барби, когда я об этом попросил… Каминг-аут я сделал только в 22 года, когда сильно влюбился. Реакция мамы на него была бурной, но короткой: через пару недель мама успокоилась и пришла ко мне с вопросом, есть ли в этом её вина…

Поп-психологи в таких случаях обычно говорят: нельзя поменять своё детство, но можно стать хорошим родителем для самого себя. Из этой, родительской, роли я повторяю себе: «Ты можешь получить двойку», «Ты можешь не есть», «Тебе могут нравиться мальчики», « Ты можешь быть собой»…

В детстве у меня была неуверенность в том, как отреагирует моя мама на какое-либо моё проявление, событие в моей жизни. Эта неуверенность чувствуется как расстояние, которое увеличивается между вами. Я даже думал, что, когда вырасту, не буду общаться с матерью, настолько мы друг от друга отдалимся. И вот она приезжает ко мне в гости и радуется флагам Испании, Евросоюза, Украины и ЛГБТ…

Я знаю, что она живёт в другом контексте и вернётся в Россию. Мне страшно за неё. И в то же время я чувствую восхищение: «Ого, как ты можешь, мама!» Для меня это подтверждение, что теперь с ней я могу показать себя таким, какой я есть.

Рома | к началу

«Мне хватило одного её взгляда»

У меня есть подруга, с которой я дружу более 50 лет. Мы вместе учились в институте, были друг у друга свидетелями на свадьбах, радовались рождению детей, их взрослению и успехам. Прошли годы, подруга похоронила мужа, сейчас живет в загородном доме, куда я к ней часто приезжаю.

Однажды я, как обычно, приехала к подруге, мы разговорились о разных бытовых делах, о здоровье, о детях. В том числе она спросила о моём сыне: «Есть ли у него девушка?» Я не хотела обманывать свою подругу, которую так хорошо знала. Поэтому на её вопрос честно и открыто рассказала: «Мой сын — гей, у него есть парень, мы с мужем знакомы с его родителями. Наши дети встретились, любят, уважают и поддерживают друг друга, так что наши семьи счастливы».

Моя подруга сказала, что, хотя она не осуждает «таких людей», но считает, что не следует об этом говорить и привлекать к себе внимание. Дальше разговор был о том, зачем нужны гей-парады, зачем геям бороться за свои права.

Как это зачем?! Я начала горячо объяснять и приводить разные примеры.

В России запрещены браки между людьми одного паспортного пола. Также законодательство не даёт возможности заключить альтернативный брачный договор, который регулировал бы все имущественные и неимущественные отношения между партнёрами. А при составлении завещания на партнёра нужно помнить об обязательной доле в наследстве, право на которую имеют родственники…

На следующее утро, собираясь домой, я пригласила свою подругу в гости: «Теперь ты к нам приезжай! Познакомишься с парнем моего сына». Но я поймала ее взгляд и увидела, как она покачала головой в знак отрицания…

Не скрою, тогда у меня была мысль, что больше я не увижусь с подругой, с которой нас так много связывает. Мне хватило одного её взгляда…

Моя подруга звонила мне каждый день после того случая, говорила, что ей со мной хорошо, интересовалась, как дела. Она умная женщина и поняла, что, делясь с ней информацией о своём сыне, я ждала, но не получила от неё поддержки.

Прошло некоторое время, мне удалось преодолеть свое чувство отчуждения по отношению к подруге, в том числе под влиянием моего сына, — и мы вновь с ней встретились и очень много говорили на темы ЛГБТК+.
Не сразу, но моя подруга многое поняла. Прайды — это часть борьбы за равноправие. Никто не придёт и не предложит тебе права. За права нужно бороться.

Светлана | к началу

«Это как с классической музыкой…»

Я думаю так: чем больше людей знает об ЛГБТК+ сообществе, тем больше будет безопасности и принятия вокруг. Если есть открытая и доступная информация, то можно людей убедить, поменять их мнение. Это как с классической музыкой: пока не познакомился, не почувствовал, не изучил — не нравится…

Как мать взрослого сына-гея, которая стала союзницей ЛГБТК+ сообщества, я стараюсь говорить на квир-темы с самыми разными людьми. А для них это возможность поговорить со мной: «Поговори с мамой!»
Например, для одной молодой девушки я стала первым взрослым человеком, кому она доверилась. Не открылась, а именно доверилась, потому что её мама знает, что она — лесбиянка, но делает вид, что этого нет, что она это «перерастёт».

Я разговариваю и с родителями квир-детей.

Бывает так, что родитель хорошо информирован и даже поддерживает ЛГБТК+ людей, абстрактных или знакомых. Но, когда его собственный ребёнок совершает каминг-аут, он забывает все слова, которые говорил другим, и думает: «Почему это случилось со мной?».

Конечно, приходится сталкиваться с гомофобией: иногда тебя просто унижают, оскорбляют, запугивают. Припоминают библейские города Содом и Гоморру… Но даже в этом случае есть надежда изменить мнение человека. Если он остановился, не ушёл сразу, задал вопросы, то, возможно, не всё потеряно?

У людей в разной степени развита способность сопереживать. При отсутствии эмпатии может стать аргументом несправедливость по отношению к ЛГБТК+ людям. Многие не осознают, что они обладают правами, которых нет у других. Сколько ограничений возникает из одного только запрета однополых браков!

От недостатка внутренней тонкости люди могут высказываться так: «Не высовывайтесь — и вас никто не тронет! Потому что никому нет до вас дела! Мне все равно, что вы делаете в своей спальне!» Тогда я строю разговор так: если не можешь понять про отношения, любовь, близость — попробуй понять про права.

…Никто из нас не знает, как меняется другой человек после встречи или разговора. Невозможно полностью присвоить чужой опыт, встать на место другого. Как я могу передать свое чувство стыда, которое было даже больше чувства страха, когда много лет назад я узнала об идентичности и ориентации моего сына?..

Что бы я ни говорила, другой человек все равно до конца не поймёт меня. И всё же люди как будто переключают свои настройки, если пробовать задавать им простые вопросы: «Это мой сын! Что вы предлагаете мне с этим делать?»

А ещё люди могут проявлять ненависть и агрессию, когда им плохо и больно. Когда они несчастливы. Этим многое можно объяснить или оправдать…

Наталия | к началу

Не смейте! (Послесловие)

В ходе подготовки материалов мы выяснили, что многим матерям в сообществе «Плюс Голос» никогда не приходилось защищать своего квир-ребенка, и это счастливое наблюдение. Но они оставили свой комментарий к теме выпуска.

«Голос любящего родителя — это голос мира.
Когда звучит «Не смейте!», мы не отталкиваем, не нападаем, но показываем свою готовность к защите:
Не смейте обесценивать чьё-то достоинство!
Не смейте называть болезнью то, что является естественным!
Не смейте лишать кого-то права на любовь, заботу и радость!
Потому что именно из этого и состоит человечность».