Сабина • 29 декабря 2025
Очень личный текст о том, как в эмиграции один человек теряет себя в зависимости, и в результате рушится вся конструкция семьи. Как ни странно, с хэппи эндом.
Из колонки шарашит арабский бас, жужжит машинка. Татуировки бывают болезненными, но только не для меня. У меня забиты все пальцы, и далось мне это легко. Недаром я мазохистка.
– Готово, – заключает Аня и протирает свежую татуировку заживляющим кремом.
Теперь у нас c М. есть парные татуировки. Дата нашей встречи – 25.2.2016 – и кардиограмма по обеим сторонам.
За 10 лет мы пережили вместе: обретение и потерю дома, эмиграцию, путешествия по Европе и Азии, смерть близких, теплые вечера с котами под боком, болезни и депрессии, пробежки в парке и званые ужины, начало войны, поиск друзей в новой стране, волонтерство, уличный активизм, и ничто не нарушало гармонии нашей экосистемы до того, как в неё начала прорастать моя зависимость. Тогда мы впервые оказались по разные стороны.
***
Мы познакомились в 60-ю годовщину XX съезда КПСС, известного развенчанием культа Сталина. Я нашла её в приложении Okcupid, где можно было заполнять подробные анкеты, указывая всё от гастрономических предпочтений до политических взглядов. Через некоторое время Okcupid ушел из России, сделав наше знакомство подобным чуду, которое никогда могло не случиться. Мы были из разных кругов: я работала в музее – рассказывала людям про современное и не очень искусство, она занималась международной логистикой – возила асфальтовые заводы и редкие музыкальные инструменты, у нас не было общих знакомых в соцсетях, я даже не проходила её возрастной ценз, в общем, шансы на встречу были минимальны. И все-таки она состоялась.
Я, в расстроенных чувствах от очередного романтического недоразумения, пила вино у себя на кухне и писала в приложении всем подряд: «бонжур», «привет», был даже один «гутен абенд». Я смотрела в экран, как на дно бутылки – туда завалилась моя самооценка, и мне понадобилось срочно поднимать её метчами и свиданиями. М. была из той редкой породы лесбиянок, которые знакомились вживую, и в приложении оказалась случайно, пытаясь хоть как-то отвлечься от горя – годом раньше она потеряла маму. Мы были опустошены и не имели ожиданий. У меня была тщательно заполненная анкета, полная отборных фотографий, но в качестве главной стояла та, где я была в образе раввина-хабадника (с бородой и в черной шляпе). У неё – всего один снимок, на котором и лица не увидать, только очертания спортивной фигуры: в тёмных очках где-то в тёплом море по колено. «Бонжур епта» – написала женщина с бородой. «Ну и ебанько» – подумала М. и ответила. Спустя пару месяцев вялой переписки мы наконец встретились в одном из московских баров, где подавали оленьи бургеры и крафтовое пиво. В первый же вечер я явилась своей будущей жене без прикрас – напилась пива, нелестно отзывалась о бывшей, вывалила на столик декольте, предупредила о наличии у себя психического расстройства и легкой сексуальной девиации. Мы проговорили 6 часов и с тех пор не останавливались.
Наша семья началась с разговоров. Где бы ни проходило наше свидание – в пабе, на природе, дома или в машине в лесу – это всегда были разговоры до утра. В сексе мы сходились как инь и янь, мои фантазии сбывались одна за другой, и реальность оказывалась куда красочнее их – я долго не могла поверить, что такое вообще возможно. До и после мы много и долго разговаривали. Мы могли позволить себе пожертвовать сном ради взаимного интереса друг к другу. Культура придумала за нас способ выразить эту радость – спустя год совместной жизни мы решили пожениться. Нам как российским гражданкам для этого надо было ехать за границу, и выбор пал на Португалию (тепло и близко к Испании, в которую мы собирались переезжать). Весенний Лиссабон встретил нас запахом каннабиса, рыбных специй и мокрого камня.
***
Накануне того, как я встретила М., от идеи семьи я с болью отказалась – вернее, приучала себя к горькой мысли, что можно и без семьи, без любви, что не надо уже за ними гнаться, что надо обосноваться в пустыне, что любить всю жизнь пушистый лес и море было недоразумением. Мы обе встретили свое счастье в тот момент, когда меньше всего того ожидали.
Семья была для нас абсолютной ценностью и важной жизненной мечтой, но искали мы её по разным причинам. М. хотела создать такую семью, как у своих родителей, где царили любовь, взаимопонимание и поддержка. Я точно знала, что не хочу семью, подобную родительской, с ссорами по пустякам и с советским гендерным перекосом в распределении обязанностей: когда женщина делала всё, а мужчина страдал от жизни на диване. Встреча с М. не просто стала сбывшейся мечтой – наша семейная жизнь подняла меня на невиданную ранее высоту счастья.
Я вновь сталкиваюсь с тем, как сложно счастье написать. Моя жена любит говорить, что оно любит тишину. В этом мы друг от друга отличаемся – мне крайне важно, чтобы жизнь обретала форму букв и фотографий. Счастье – это вместе смотреть на то, как зеркало озерной воды отражает сосны и небо, пока на берегу потрескивает огонь, разведенный её руками. Засыпать под звук подмосковной электрички или тропического дождя, рука к руке, ступня к ступне. Целовать друг друга на первом совместном прайде. Проснуться в то время, когда обычно ложишься, чтобы пройти к морю через весь город, перекрытый ковидным карантином. Получить обнадеживающие результаты анализов. Отмечать вдвоем очередной новый год в эмиграции, кружа вокруг стола под Сердючку. Встречать вместе вечернюю усталость, проработав целый день, помогая тем, бежал от войны. Это снова обрести любовь и близость после того, как зависимость почти разрушила их.
Сегодня пятница, а значит, мы едем к М. Эти поездки – время всегда особое: водораздел между работой и отдыхом, городом и пригородом, напряжением и спокойствием. Путь домой. Настроение соответствующее: ноги – высоко на панели, одежда – на заднем сидении, наша любимая музыка – в колонках, её рука – на моем колене, в голове – счастье и предвкушение чего-то большего. Вокруг огни городские и промозглая зима, которой можно показать задницу из нашей теплой капсулы.
Ехали по Ленинскому, разговор шел о каких-то рабочих казусах, и тут М. говорит: «Я тебя люблю». Меня в секунду прошибает на слезу. Это невозможно и не нужно останавливать: накал и масштаб эмоций столь велик, что ни слова, ни действия не могу их передать. Глаза блестят. «Ты мое сокровище» – говорит она, будто зная что-то, мне неизвестное. Это первый раз, когда я плачу от счастья. Мы любим друг друга больше всего на свете, говорим это, верим в это, живем этим.
Мы продолжаем наш путь и берем курс за пределы России, которая c каждым годом становилась все более неуютной для нашей семьи. При желании мы могли бы легко выдать друг друга за сестер, но мы не хотели скрываться, жить с согнутой под грузом лжи и страха шеей. В то же время превращать нашу идентичность в опору для борьбы за гражданские права мы тоже были не готовы. К моменту эмиграции нам стукнуло 30, и мы начали догадываться, что жизнь коротка, а надежды на изменение политического климата вянут, как забытая в глубине холодильника груша. Поэтому мы решили, пока молоды, вложить наши ресурсы в эмиграцию в Испанию. Немного после нашего отъезда мир закрылся на карантин и вошёл в очередное новое десятилетие, изобилующее войной и смертью. Даже в моменты самой ядерной ностальгии – этой коварной спутницы эмиграции, мы не жалели о своем выборе. Вот только испытание свободой мы прошли по-разному.
***
После двух лет жизни в Барселоне мы наконец перестали переезжать и обживались в нашем доме. Я искала любую работу и пыталась пробиться к государственному психиатру с жалобами на апатию, социофобию и депрессивное состояние. Первое время М. тянула нас обеих, горько переживая смерть любимого папы в далеком и закрытом на карантин Узбекистане. К тому времени наши студенческие резиденции закончились, продлить их никак не получалось, и мы бодро шагнули в нелегальный статус, без документов и возможности выехать из Испании.
Трава появилась в нашей жизни вместе с первыми радостями и трудностями эмиграции. Сначала я курила раз в пару недель, потом на каждых выходных. М. трава не интересовала, так как она не чувствовала её эффекта. На мою же психику она ложилась, как красная икра на багет с маслом. Аудиовизуальный мир приобретал новые краски и звуки – неразличимые ранее партии музыкальных инструментов и оттенки цветов, планы и мечты врывались ураганом в сознание, вызывая эйфорию. Беда в том, что ни один из этих планов не приближался к своему осуществлению – болото пустого мечтательства и бездействия всё сильнее затягивало меня. Если бы я экранизировала «Мертвые души» на современный лад, мой Манилов бы был непременно с косячком.
Однажды я все-таки нашла её – настоящую эмигрантскую работу, разумеется, нелегальную. По знакомству я устроилась в бизнес, занимавшийся краткосрочной арендой комнат – довольно прибыльное в Барселоне дело, в котором были заняты многие представители постсоветской вселенной. Поначалу я работала чекинером – человеком, который в роли хозяина общался с туристами, встречал их и показывал им их комнату в квартире. Таких комнат могло быть 10-15 в день на разных адресах, и от числа «чекинов» зависел заработок. Помимо того, что ты целый день на ногах, что даже полезно, это еще постоянные переносы времени, накладки, конфликты с соседями, люди приезжают разные и со всеми ними нужно общаться на английском или испанском, на что тратится куча энергии. За ночные чекины платили больше, но они были изматывающими, если за плечам целый рабочий день, полный беготни и стресса.
С этого момента я и начала курить не для радости, а для того, чтобы справиться с жизнью. Сначала – после рабочего дня, в ночном автобусе по дороге домой, заглушая усталость и чувство собственной нереализованности. Потом – перед ночными чекинами. И в конце-концов, каждый раз, когда нужно было заполнить чем-то время ожидания туристов. За пару лет я скурилась до того, что ни дня не могла представить без травы. Я не выходила из дома без вапорайзера, да и для того чтобы выйти из дома, мне требовалось сделать пару затяжек. Жена была не в восторге от этого, и заметив это, я все чаще стала курить вне дома, чувствуя себя школьницей, прячущейся с сигаретой за гаражами. Так взаимное доверие по крупице улетало с парами каннабиса.
Конечно, я имела представление о влиянии больших доз марихуаны на память, когнитивные способности, знала о зверском аппетите, выливающимся в лишние килограммы. Но не о том, что зависимость пошатнет одну из важнейших моих ценностей – мою семью. Ниточка, которая связывала нас, стала незаметно истончаться. О чем накуренный может поговорить с трезвым? Могут ли они услышать друг друга? Это разные миры: я курила и замыкалась в своем, трава становилась такой эмоциональной броней, через которую любви не пробиться.
***
В какой-то момент в нашей семье, в которой мы разве что мысли друг друга не слышали, но многое угадывали с полуслова, произошел полный рассинхрон. Пока я курила много, меня всё устраивало. М. в то же время было плохо: она видела, как темнота засасывает меня, и ничего не могла сделать. Ей казалось, что я медленно ухожу, не прощаясь. Никакие разговоры не помогали, я месяцами успешно пропускала их мимо ушей. Ей было плохо не только потому что она не знала как мне помочь – она не знала, как помочь себе: уйти или остаться? Она точно знала одно: мой роман с травой забирал меня у неё, я не была рядом, несмотря на физическое присутствие, не было тех разговоров, которыми мы раньше наслаждались, секс потерял свою дионисийскую притягательность. Всё было не так, как раньше, и пустоту между нами заполняли обида и страх. Я же этого не замечала, потому что не высовывала нос из дыма каннабиса, который поддерживал иллюзию уюта и легкости бытия.
Однажды М. уезжала на пару недель в Ташкент, чтобы продать родительскую квартиру. Это была тяжелая для нее поездка, полная ностальгии по детству и чувства потери, но вместо поддержки я отвечала ей по несколько часов, потому что потеряла счет времени, пребывая в дыму. Со своей работой я как-то справлялась, на всё остальное – в том числе, на семью – ресурсов уже не было, всё пожиралось наркотиком. После этого я начала догадываться, что в консерватории что-то неладно.
Тут я предприняла первую попытку бросить. Я ушла с чекинов и полностью отказалась от травы – исключительно на силе воли и понимании того, что наша семья разваливается и пути назад у меня нет. Через 2 месяца после этого я сорвалась и снова пришла домой накуренной. Зависимость оказалась сильнее меня. К этому моменту терпение моей жены было на пределе. Мы сильно поссорились, она сняла обручальное кольцо, я убежала в слезах на улицу. Такая реакция тогда показалась мне чрезмерной – лишь много позже до меня дошло, что то, что было для меня началом борьбы с зависимостью, для нее стало кульминацией всего, что она пережила за последний год непрерывного моего употребления. Я поняла, что надо срочно что-то делать, как-то спасать семью, открыла сайт Анонимных Наркоманов, нашла ближайшую группу в Барселоне и на следующий день была на первом своем собрании. Чуть позже, пошуршав по знакомым, я записалась и на КПТ-психотерапию.
Так мы оказались в точке, в которой я была полна решимости меняться, а жена – уходить, заканчивать десятилетние отношения на такой ноте. Был момент, когда это казалось единственным способом выбраться из-под обломков, которые оставляла за собой моя зависимость.
***
Мы остались вместе. В первые полгода моей трезвости мы часто ссорились – таковы последствия потери доверия. Но сейчас сорванные со стен фотографии снова висят на своих местах. Мы смогли легализоваться в Испании, продолжаем обустраивать наше гнездо в перерывах между путешествиями, работой и учёбой, купили новые парные кольца в знак примирения и сделали парные татуировки. Каждый день я посвящаю несколько минут выздоровлению от болезни зависимости, регулярно хожу на анонимные собрания уже не для того, чтобы доказать что-то жене, а потому что мне там хорошо и спокойно. Я знаю, что только вернув себе себя, я смогу быть частью нашего общего дома. Шаг за шагом мы возвращаемся к базовым настройкам нашей семьи: абсолютному доверию, абсолютной верности, абсолютной честности.
– До завтра, любимая, я ненадолго – целую я М. перед сном и иду дописывать эти строки.
– До завтра, постарайся лечь не поздно, – откликается теплом её голос.
И наше завтра обязательно наступит.
Больше подрыва традиционных ценностей: